Возникновение и эволюция телесных блоков

ПРИЧИНЫ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ТЕЛЕСНЫХ БЛОКОВ

Когда человек испытывает психологическое напряжение или различные эмоции (негативные, позитивные, сексуальные), то его тело напрягается. Если такие чувства имеют осознанный характер, и человек дает им выход, проявляет их, а за эмоциями следует соответствующая реакция или действие, то напряжение с тела снимается.

В том случае, когда человек сдерживается и не дает выхода чувствам, и за напряжением не следует никакой разрядки, то оно остается в теле. Может случиться и так, что эмоции были высвобождены не до конца, и напряжение было снято частично. Вследствие этого в человеческом теле возникают блоки.

Тело сжимается не случайно, происходит группировка мышц для того, чтобы оказать ответную реакцию на внешнее потрясение. После сжатия должно произойти отражение стресса всеми возможными способами – физически, психологически и энергетически. Следует учитывать, что наиболее энергозатратным способом реагирования на стресс является защита на психологическом уровне, а наименее энергозатратным – рефлекторная защита (на уровне рефлексов, условных или безусловных).

Для ответной реакции в определенных частях тела скапливается энергия, например, в руке для нанесения удара. И если его не последовало, то энергия так и остается сконцентрированной в данном участке тела, и это вызывает дискомфортные и болезненные ощущения. Образовавшийся из-за закупоривания энергии блок остается в теле человека надолго. Снять его можно, либо доведя действие до конца и высвободив энергию, либо при помощи терапии, либо блок снимется самостоятельно, когда проблема перестанет быть актуальной по истечении очень длительного времени.

Когда человек духовно развивается, он способен произвести переоценку событий своего прошлого и снять блоки, которые были вызваны стрессами, а это влечет за собой положительные изменения на физиологическом уровне. Если же происходит духовная деградация личности, то негативные процессы в теле, вызванные блоками, становятся хроническими.

КАК БЛОКИ ЭВОЛЮЦИОНИРУЮТ В ТЕЛЕ ЧЕЛОВЕКА?

Сначала блок в теле воспринимается организмом как нечто инородное. При этом человек чувствует неприятные, дискомфортные и болезненные ощущения. Мы способны точно различать границы блока и поэтому часто ассоциируем такую боль с инородным предметом внутри себя, например, камень или нож.

С течением времени состояние блока меняется, и он становится незаметным для человека. Обычно это происходит после того, как событие, вызвавшее его появление, теряет актуальность или происходит привыкание. Человек может привыкать к обидам, унижениям, оскорблениям и прочим нестерпимым ситуациям личностного плана, накапливая все больше и больше блоков в своем теле. Причинами блоков может также служить страх или негативная черта характера, с которой человек не борется, считая, что ее нельзя изменить, или привыкает к ней.

Перенеся психологическое потрясение и привыкнув к блоку, человек вырабатывает в себе определенные убеждения и отношение к окружающему миру, и это влияет на всю его дальнейшую жизнь, а блоки становятся неотъемлемой частью его личности. Стоит также заметить, что блоки редко поселяются в одиночестве, и если появился один, то возникнут и другие, а в совокупности они складываются в сеть блоков, которая и становится основой данной личности.

Блоки в теле человека появляются не в случайных местах, а только в тех, где непосредственно произошла блокировка энергии. Например, если человек сдержал желание высказаться, то энергия застопоривается в области гортани, губ и скул, вызывая неприятные ощущения в этих участках. Если он подавил рыдания, то энергия соберется в области лба, глаз и сдавит грудную клетку. Если человек берется за дело, от которого хотел отказаться, то испытывает ноющую боль в плечах и желудке.

Сдерживая эмоции и переживания, человек создает в себе блоки. И когда он попадает в аналогичную ситуацию, то ведет себя таким же образом, и новые блоки наслаиваются друг на друга.

Когда блоки снимаются, и человек замечает новое в своей жизни, имеющее отношение к его телу, возникает чувство, что мы вместе нашли новое в его доме, о котором он и не подозревал.

Говоря о наших блоках, неудачах и провалах, нужно помнить следующее: золото находят в осадках на дне реки, алмазы — в простой липкой глине, жемчужины — в поврежденных раковинах, а корни цветка лотоса — этого прекрасного символа жизни — растут в грязи. В наших блоках спрятан ключ к самому глубокому исцелению. Никогда не подходите к блокам без любви и уважения.

/ найдено на просторах интернета /

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ

Вакуум на службе красоты | БАНОЧНЫЙ МАССАЖ

Райх полагал, что:

ум и тело — единое целое, каждая черта характера человека имеет соответствующую ему физическую позу;
характер выражается в теле в виде мышечной ригидности (чрезмерное мышечное напряжение, от лат. rigidus – твердый) или мускульного панциря;
хроническое напряжение блокирует энергетические потоки, лежащие в основе сильных эмоций;
заблокированные эмоции не могут быть выражены и образуют так называемые СКО (системы конденсированного опыта — специфические сгустки воспоминаний с сильным эмоциональным зарядом одного и того же качества, которые содержат сконденсированные переживания (и связанные с ними фантазии) из разных периодов жизни человека);
устранение мышечного зажима освобождает значительную энергию, которая проявляется в виде чувства тепла или холода, покалывания, зуда или эмоционального подъема.

Райх анализировал позы пациента и его физические привычки, чтобы дать ему осознать, как подавляются жизненные чувства в различных частях тела.

Все пациенты говорили, что в процессе терапии они проходили через периоды своего детства, когда научались подавлять свою ненависть, тревожность или любовь посредством определенных действий, влиявших на вегетативные функции (сдерживание дыхания, напряжение мышц живота и т.п.).

Причина усиления мышечного напряжения у взрослых – постоянное умственное и эмоциональное напряжение.

Целезатравленность — состояние современного человека.

Навязанные идеалы материального благополучия и комфорта, условия их достижения, ориентация на конечный результат, а не на жизнь в настоящий момент — держат людей в постоянном напряжении.

Отсюда мышечные зажимы > спазм кровеносных сосудов > гипертония, остеохондроз, язвенная болезнь и т.д. и т.п. Всё остальное — причины вторичные.

Функция панциря — защита от неудовольствия. Однако организм платит за эту защиту уменьшением своей способности к удовольствию.

Мышечный панцирь организуется в семь основных сегментов, состоящих из мышц и органов. Эти сегменты располагаются в области глаз, рта, шеи, груди, диафрагмы, живота и таза.

Райхианская терапия состоит в распускании панциря в каждом сегменте, начиная с глаз и кончая тазом.

Устранение мышечных зажимов достигается через:

накопление в теле энергии;
прямое воздействие на хронические мышечные блоки (массаж);
выражение освобождаемых эмоций, которые при этом выявляются;
спонтанные движения, танцетерапия, упражнения на расслабление, йога, цигун, холотропное дыхание и др.

Глаза. Защитный панцирь проявляется в неподвижности лба и «пустом» выражении глаз, которые как бы смотрят из-за неподвижной маски. Распускание осуществляется раскрыванием глаз так широко, как только возможно, чтобы задействовать веки и лоб; гимнастикой для глаз.
Рот. Этот сегмент включает группы мышц подбородка, горла и затылка. Челюсть может быть как слишком сжатой, так и неестественно расслабленной. Сегмент удерживает выражение плача, крика, гнева. Снять мышечное напряжение можно путем имитации плача, движений губами, кусания, гримасничания и массажем мышц лба и лица.
Шея. Включает глубокие мышцы шеи и язык. Мышечный блок удерживает в основном гнев, крик и плач. Прямое воздействие на мышцы в глубине шеи невозможно, поэтому устранить мышечный зажим позволяют крики, пение, рвотные движения, высовывание языка, наклоны и вращения головы и т.п.
Грудной сегмент: широкие мышцы груди, мышцы плеч, лопаток, грудная клетка и руки. Сдерживается смех, печаль, страстность. Сдерживание дыхания — средство подавления любой эмоции. Панцирь распускается работой над дыханием, в особенности осуществлением полного выдоха.
Диафрагма. Этот сегмент включает диафрагму, солнечное сплетение, внутренние органы, мышцы позвонков этого уровня. Панцирь выражается в выгнутости позвоночника вперед. Выдох оказывается труднее вдоха (как при бронхиальной астме). Мышечный блок удерживает сильный гнев. Нужно в значительной степени распустить первые четыре сегмента, прежде чем перейти к распусканию этого.
Живот. Мышцы живота и мышцы спины. Напряжение поясничных мышц связано со страхом нападения. Мышечные зажимы на боках связаны с подавлением злости, неприязни. Распускание панциря в этом сегменте сравнительно нетрудно, если верхние сегменты уже открыты.
Таз. Последний сегмент включает все мышцы таза и нижних конечностей. Чем сильнее спазм мышц, тем более таз вытянут назад. Ягодичные мышцы напряжены и болезненны. Тазовый панцирь служит подавлению возбуждения, гнева, удовольствия.

Зона шеи

Шея – очень важная область, своего рода и барьер, и мост между сознательным (голова) и бессознательным (тело). Рациональность, свойственная западной культуре, порой заставляет нас излишне полагаться на собственный разум. По данным американских исследований, изучавших, как люди воспринимают свое тело (так называемый «образ тела»), размер головы во внутреннем представлении занимает в среднем 40-60% от размера тела (тогда как объективно, анатомически – около 12%).

Такой «перекос» вызывается избыточной мыслительной деятельностью, непрекращающейся «ментальной болтовней», дающей ощущение, что голова переполнена, и невозможно ни восстановиться, ни расслабиться. При этом генерируемые головой тексты «не доходят» до тела, а тело просто игнорируется сознанием – возникает ситуация «отдельности», своего рода «головы профессора Доуэля». В этом случае важно сфокусировать внимание клиента на сигналах, подаваемых телом, чтобы мысли связались с ощущениями.

Существует и обратный вариант «шейного барьера»: ощущения в теле существуют, и достаточно яркие, но они не интерпретируются, не выходят на уровень осознания. Для этой ситуации характерны различные боли психосоматического генеза, парестезии и пр., причин которых человек не понимает.

Горловая зона

Локализуется в области яремной выемки и связана с блокировкой эмоций. Здесь отражаются проблемы взаимодействия с другими людьми (коммуникации) или с самим собой (аутентичность). Такой блок может возникать, если человек попадает в ситуацию, когда невозможно признаться себе самому в какой-то неприятной истине или сделать что-то, что грозит нарушить его идентичность («если я это сделаю – это буду не я»). Также в этой зоне отражается невозможность, запрет на осознание каких-то важных истин (то есть запрет на произнесение значимого текста или запрет на определенные действия: «если я это скажу/сделаю – это буду не я»). Длительно существующие проблемы в этой области грозят развитием заболеваний щитовидной железы, астмы, бронхолегочных нарушений.

Середина грудинной кости

Эта область располагается за выступающей костью грудины, ниже яремной выемки, и в ней локализуется зона обиды. Субъективно ощущения здесь могут восприниматься как ком, шар, сгусток, «камень на сердце». При этом действительно происходит перегрузка канала перикарда, возникают сердечные расстройства. Для человека с такой проблемой характерно и специфическое выражение лица – выраженные носогубные складки, опущенные уголки губ – все это складывается в маску недоверия миру, обиды.

Центр груди

По восточной традиции, посередине груди на уровне сердца располагается сердечная чакра, анахата – средоточие любви и эмоциональной открытости миру. Если в жизни человека нет места любви, то возникает иное базовое чувство – тоска, которая вызывает тянущее, сосущее ощущение в этой области. Также клиенты могут описывать его как присутствие черствой, сжатой, холодной, темной «субстанции». Поражение этой зоны, как правило, связывается с масштабными психотравмами, полученными в детстве, — в первую очередь, с холодностью родителей, детской покинутостью и пр.

Диафрагмальная зона

Захватывает зону диафрагмальных мышц и эпигастральную область. В телесно-ориентированной терапии эта область связывается с блокировкой, запретом на выражение любых эмоций – как хороших, так и плохих. Также здесь коренятся страхи финансового неблагополучия и социальной дезадаптации. При работе с этой зоной может ощущаться втянутость даже при объемном животе.

Напряжение здесь похоже на ощущение после удара «под дых» — дыхание становится менее глубоким, «замораживаются» эмоции, плач, смех. Защитной реакцией организма на образование зажима (что сопряжено с застоем крови, лимфы и пр.) часто является образование жировой подушки. Также нередко возникают психосоматическая язва желудка, проблемы печени (в Китае печень считалась источником гнева), желчного пузыря.

Зажим в диафрагмальной зоне характерен для людей, которые стремятся все контролировать, держать в себе. Для них типичны такие речевые обороты, как «я не могу себе это разрешить», «за все удовольствия надо платить» и т. п. Также такие люди стремятся постоянно обсуждать происходящее, генерировать умственные конструкции, видеть жизнь через призму схем.

Околопупочная зона

Это зона страха, которая соответствует так называемому «поясу Райха», включающему и проекцию почек. Китайцы называли почки «кладбищем эмоций» и источником холода. После работы в этой зоне (а здесь применяются долгие «выдавливающие» движения) клиент может ощутить перераспределение холода по телу.

Тазовый зажим

Со спины это область крестца, ягодиц, гребней подвздошных костей, спереди – низ живота и внутренние поверхности бедер. Райх связывал тазовый зажим с заблокированной сексуальностью. Если в результате сексуальной жизни не происходит глубокой разрядки, дающей ощущение целостности, то наблюдается глубокая спастика, жир, застойные явления в области малого таза. При наличии тазового зажима многие техники работы с жировыми отложениями малорезультативны, поскольку, как уже говорилось, они образуются в качестве защитной реакции организма.

📝 | №1693

СНЕГ | 18+ 🙂

В тот год не было первого снега. Тот, который неожиданно повалил в октябре, был слишком ранним даже для первого, и все с уверенностью рассуждали, что он точно растает и не ляжет. Доводы были разные, но один стальнее другого: личный опыт, народные приметы (даже тех народов, у которых снега отродясь не бывало) и желание отсрочить зиму придавали уверенности этим рассуждениям: первый снег тает всегда. Но снег никого не слушал, а может, и слушал, да просто (как я и предположил) не был первым. Он падал и падал… Сначала таял в жирной грязи дорог, на оставшихся жёлтых листьях и лип к подошвам, потом покрыл всё трусливым тоненьким слоем и продолжил падать. Исчезли дороги, а после, укатанные машинами, стали неожиданно ровными и гладкими. Не то что летом. Исчезла тропа в сопках и долго ждала смельчаков, которые первыми пойдут по ней и пробьют дорогу в базу. Она всё ждала, а снег всё падал и падал, и пока только серые будни водили по ней за собой чёрные ночи.

В тех краях зима больше всего похожа на сказку: народа там живёт мало, ни фабрик, ни заводов — вообще минимум цивилизации, и снег лежит почти везде нетронутым и ярко-белым, накрывая себя поверху глухой тишиной. Именно из-за этой тишины и хочется зимой впадать в спячку; это весной или осенью тянет непременно куда-то бежать и срочно что-то делать, а зимой чем меньше движений, тем гармоничнее на фоне природы себя чувствуешь, — лёг, укутался, чай рядом поставил и всё — до мая меня не трогайте, будьте так любезны.

Когда снега навалило столько, что скрылись деревья и кусты, а брошенные машины в посёлке начали служить детям горками для катания на санках, стало очевидно даже самым упёртым консерваторам, что он уже точно не сойдёт и народные приметы в этот раз не сработали, и все смирились с неизбежностью. А с неизбежностью больше ничего сделать и нельзя.

— Вот поди ж ты, — бурчал второй в цепочке смельчаков, топчущих тропу, зам, — законы природы и то сбои дают!
— Не то что твои постановления пленумов, да? — оборачивался к нему старпом (всегда шёл первым — как определял тропу, никто понять не мог), — они-то нас никогда не подведут! Ой, что это я! Это же раньше было, а теперь-то их отменили за ненадобностью! Как жить? Как жить? Того и гляди небеса рухнут!
— И кто уже удивится?
— Боги?
— Даёшь ты! Один был — дедушка Ленин — и того свергли, а прочие давно уж померли. Как тебя к самостоятельному управлению кораблём допустили без знания основ мироздания?
— Так меня же допускали его уничтожать, а не постигать! Разные вещи же. А так да, повезло, что ни одного попа в приёмной комиссии не было, успел я проскочить, видишь, пока духовность возрождать не начали.
— Думаешь, начнут?
— Поспорим?

Остальная цепочка шла молча: на вершинах сопок снег, подчищаемый ветром, едва доходил до колена, но в низинах кое-где брели и по пояс. Старпому-то было нипочём, зам тоже из породы старых коней, а молодёжь дышала тяжело — особенно те, которые участвовали в мероприятии впервые.

— Ха! Вот она — Нерпичья! — крякнул зам, когда с вершины последней сопки открылся вид на дорогу к пирсам и сами пирсы с пока чёрными, как бельма, лодками на общем белоснежном фоне.

— Всё, — старпом резко выдохнул и остановился, — не могу больше!
— Да ладно, — тронул его за плечо зам, — не так всё плохо, чего ты? Выкарабкаемся как-нибудь, ну могло же быть и хуже, понимаешь? Война могла быть, разруха, американцы кругом. И тебя всё равно командиром назначат, ну чего ты, ну потерпи, ты же умный, ты же монстр в вопросах боевой подготовки!

Старпом распахнул полы шинели и ковырялся внутри, слегка притопывая:

— Да не о том я, чего ты меня баюкаешь? Не могу больше терпеть в себе чай! Надо срочно привязать коня. Думал, дотерплю до парохода, ан нет. Отвернитесь там, э! Старпом писать будет!
— Это вы кому? — удивился управленец (третий в цепочке). — Нам или женщинам в штабе кричите? Мы-то, можно подумать, не видели там чего или, можно ещё подумать, там есть у Вас чем нас удивить!
— Так, блядь! — взялся за дело зам. — Разговорчики в строю! Кому сказано отвернуться! Рассуждают они! Распустились!
— Пусть только это, в бок коня привязывает, а не на тропу!
— Да без вас капитан второго ранга не разберётся, как ему поссать! А!
— Без нас-то, может, и разберётся, а нам по его разбору ходить потом не больно-то и охота!
— Ну что вы, наговорились? — старпом оправлялся. — Я уж всё. Или подождать, пока вы драку не затеете?

Зам сдвинул шапку на затылок, от прилипших ко лбу волос повалил пар.

— Какую драку? Мы же офицеры!
— Ну офицерскую, значит. Повыхватываете шпаги и ну на снег кровью полоскать! Вот бы я посмотрел!
— Но нет. Двигай давай, посмотрун.

Вниз скатились быстро. На дороге, почищенной каким-то заезжим трактором (своего в дивизии не было), долго и не спеша отряхивались, высыпали, держась друг за друга, снег из ботиноки курили.

— Ну вот, — старпом снял шапку, — вечером обратно пройдём, и готова тропа! Молодцы мы, да?
— Молодцовее и не бывает! — поддержал его зам. — О, командарм наш из штаба идёт!

Командир шёл медленно, о чём-то задумавшись, смотрел себе под ноги (понуро, — подумал бы незнакомый человек, но мы же не незнакомцы — так думать не станем) и совсем как-то по-детски мило махал портфелем, и особенно умилительно это смотрелась не из-за возраста, а из-за его крупной фигуры. На самом деле, он был довольно молод, чуть за сорок, но командирская служба быстро старит мужчин. Тех, которых не сживает со света вовсе. Увидев своих офицеров, явно обрадовался и ускорился.

— Товарищи офицеры (был и один мичман, но отчего бы не сделать ему приятно, видимо, решил командир), — командир жал всем по очереди руки, — что, решили сегодня здесь игнорировать суточный план, не заходя на корабль?
— Отнюдь! — засмеялся старпом. — Физподготовка у меня в плане! Вот и отработали ходьбу по пересечённой местности!
— А! То-то я смотрю, вы заснеженные, а баб снежных вокруг и не видно! Где, думаю, извалялись?
— Плохо Вы о нас, тащ командир думаете! Уж мы-то всегда найдём, в чём изваляться!
— И баб?
— Заметьте, тащ командир, не я это предложил!

К кораблю пошли не торопясь: впереди командир со старпомом и замом, а остальные — чуть сзади, для соблюдения необходимой почтительности. Командир почтительность тоже ценил и, рассказывая о каких-то штабных делах старпому с замом, периодически оборачивался, чтоб и задним было его хорошо слыхать. Хотя задним мало интереса было до штабных дел, что их касается — и так доведут. Спустившись от второго КПП к судоремонтному заводу, они постепенно скрывались из нашего вида; почти и не различить уже было — люди там идут или стая чёрных воронов, которая устала лететь и пошла по своим делам пешком. Да и снег. Сначала редко и не спеша, а потом всё гуще и гуще, он опять пошёл.

Всегда, когда снег уже улёгся, но не успел ещё стать рыхлым и тяжёлым, в воздухе витает какое-то ожидание. Ждут чего-то все, даже те, кто утверждают, что не ждут уже ничего: кто Нового года с чудесами, кто весны, которая и сама по себе — чудо, а кто и просто пенсии. Но одно дело, когда снег укладывается к концу ноября — началу декабря, а совсем ведь другое, когда в раннем октябре. Сколько можно носить в себе лёгкое невесомое ожидание без видимого срока его исполнения и не упустить его в грустное разочарование, что вот, опять всё как всегда? И не было же в этом году повода, который отличал бы его от прошлого, позапрошлого или будет отличать от будущего, но откуда-то берётся это ощущение ожидания чего-то непременно светлого. Может, из снега?

Проскочил ноябрь, декабрь перевалил уже далеко за свою середину и по ощущениям тех, для кого эта зима была первой в Заполярье, Новый год уже прошёл, а нет — всё ещё висел и уже почти на носу. Странное ощущение — я его ещё помню.

Тропа снегом уже не зарастала — раз протоптанная, она всегда стояла всю зиму: цепочки людей в обе стороны не кончались.

— Ну что, Вася, ходил ли ты вчера к Лене? — спрашивал один спецтрюмный в спину другого, топая за ним по тропе.
— Ходил, Гена, ходил.

Они были одноклассниками и дружили ещё с училища, а потом так повезло, что и на службу вместе устроились.

— Ну и как там она?
— Как там она. Жопа вообще. Как тень стала, смотрит вроде на тебя, а вроде как и внутрь, рассеянная, глаза опухшие, руки трясутся. Полы там помыл вчера, снежинок на окна наклеил, велел держаться и верить в лучшее. Надеяться. Потом и моя с работы подгребла, сидели там с ней на кухне и делали вид, что разговаривают о посторонних вещах. Странная это штука, надежда, да, Вася?
— Жизнь вообще странная штука, вот что я тебе скажу, Гена.
— Это понятно, но вот смотри, без надежды, оно всё проще выходило бы, разве нет? Хорошо — значит хорошо, плохо — значит плохо, и приспосабливайся к этому плохо, учись жить в нём прямо сейчас, а то сидишь, сопли распускаешь — надеешься. К чему всё это? Потом же всё-равно приспосабливаться. Я думаю, знаешь что, Вася, что Надежду эту самую Пандора из ящика своего выпустила. Ну там, представь, крышку приоткрыла, а хитрюга эта аккурат сверху и сидела, на всех несчастьях верхом, и раз — выпрыгнула к нам. Пандора-то передумала потом, чего это, мол, я людишек-то, а поздно: вот она, Надежда, с нами уже живёт и по свету шастает.
— Ну нас с тобой забыли спросить, когда эту надежду придумывали. И Пандору.
— Забыли, а могли бы! Уж мы-то насоветовали бы, как оно лучше сделать. Что там Миша?
— А Миша вчера подрался в садике, потому что они спорили, чей папка погиб, а чей домой вернётся, и там шкет какой-то утверждал, что его папка из штурманов и наверняка жив, а вот Мишкин, механик, точно погиб. Ну и помутузили друг друга. Воспитательница в шоке, молоденькая какая-то, в этом году только приехала, примите меры, говорит Лене и той, второй маме, а те детей в охапку, да по домам — плакать, чтоб никто не видел. О, глянь, — командир. Товарищ командир! Товарищ командир! Подождите нас!!!

Оба бегом понеслись с сопки вниз, проваливаясь местами в снег и даже пару раз упав в мягкие сугробы, но не обращая на это внимания — спешили.
Командир стоял и ждал — знал, чего бегут.

— Здра желаем! Ну что Вы — узнали чего?

Третий их друг, Коля, возвращался (или не возвращался) на аварийной подводной лодке из соседней дивизии. Она давно должна была закончить поход и к 25 декабря вернуться, но потерпела аварию (пожар — было в сухом донесении) и её сейчас практически без хода тащили в базу. «Есть пострадавшие, остальной экипаж чувствует себя нормально», — было в том же донесении. И всё, молчание. Что такое «пострадавший» для сухого языка военно-морских донесений, никто толком объяснить не мог. Ломали руки, ноги, обжигались, переохлаждались, травмировали головы, но пострадавшими от этого не считались в достаточной степени, чтоб беспокоить этим штабы — это, если исходить из общего опыта. Вот сиди и гадай, как они там пострадали, а уж фамилий тем более было не добиться: не положено.

— Привет, ребята. Да ничего толком — связь есть, но про погибших не говорят. Сами-то знают наверняка, но не говорят. Семью проведываете его?
— Да, я вчера ходил, а сегодня Гена сходит.
— Держится?
— С трудом.
— Сын его как?
— Да маленький он совсем ещё, уверен, что плохого не бывает. Письмо Деду Морозу написал, чтоб папку ему к Новому году домой вернул. Я, говорит, хорошим мальчиком весь год был, маму слушался, кашу ел и молоко с пенкой пил — Дед Мороз меня послушает.
— Дед Мороз, блядь, совсем не лишний в такой ситуации. Пригодился бы. Вы на Новый год собираетесь?
— Собираемся, но она не пойдёт никуда, сами к ним пойдём, наши жёны наготовят заранее, если будет из чего, и будем с ними встречать. Ну дети хоть поиграются, хули, праздник же.
— Правильно. Это правильно — молодцы вы. Вы знаете что, там в корабельной кассе есть деньги ещё, скажите помощнику, что я велел вам их отдать, хер с ней с этой бумагой, канцелярщиной и картриджами, сделайте там нормально всё: мандаринов накупите, конфет. Детям чтоб хоть бы.
— Да не надо, тащ командир…
— Я спрашивал тебя, надо или не надо? Я как сказал — так берёте и делаете. Надо будет вас спросить — я спрошу. Что за неуместное стеснение? Зачем его демонстрировать в самых неподходящих местах? Верхний! Помощника мне вызови!

Пока Вася с Геной курили на срезе пирса, командир отдавал помощнику указания и тыкал в их сторону пальцем. Потом грозил пальцем помощнику и показывал им кулак, помощник утвердительно кивал головой и строго смотрел на спецтрюмных, а в конце, нелепо даже для такой ситуации, отдал командиру честь:

— Есть, тащ командир! Лично проконтролирую! Оба ко мне! (добавил уже в сторону офицеров).

Офицеры в ответ показали ему ещё довольно жирные бычки, вопросительно пожали плечами и сделали вот так бровями; помощник понимающе кивнул, но строго смотреть не перестал — любил это дело. Дождавшись Васю с Геной, строго-настрого проинструктировал их по поводу того, в каких пропорциях следует потратить корабельные деньги на новогодний стол, какие корабельные деньги — уточнили Вася с Геной, а те, ответил помощник, которые вы получите у меня ровно через один час и двадцать минут, а сейчас я пойду наскребать их по сусекам и попрошу без опозданий, потому что я не механик и мне бока отлёживать некогда в отличие от.

Денег было и правда не так много, чтоб принципиально упираться их брать. Вася с Геной отнесли их своим жёнам, а потом ещё удивлялись, как это из таких сравнительно небольших денег можно накупить вот эту вот всю сравнительно большую кучу, а жёны отвечали, что это им не гайки крутить — тут соображать уметь нужно и, пока резали, заправляли и готовили, неловко радовались наступающему празднику — это всегда неловко, когда у тебя всё хорошо, а у друга твоего не пойми как, и поделать ты ничего с этим не можешь. И надежда эта ещё. Сбивает с толку.

Лена их не ждала — заранее не предупреждали, чтоб не упиралась и не отнекивалась, а пришли сюрпризом, но Мишка искренне обрадовался, хотя как ещё можно радоваться в пять лет? Пока накрывали стол, Лена сидела потухшая и смотрела в окно, в процессе подготовки участие принимала мало и больше из остатков вежливости, которые отчаяние в ней ещё не потушило, дети весело играли, и только им и было по-настоящему весело.

К двадцати трём часам уселись за стол — должен был прийти Дед Мороз, которого снарядила дивизия для поздравления семей задержавшегося экипажа, но провожать старый год Лена отказалась наотрез, как будто это могло на что-то повлиять, но кто мы такие, чтоб рассуждать об этом, не чувствуя того, что чувствовала тогда она?

Дед Мороз пришёл нарядный и абсолютно трезвый. Миша без запинки прочитал стишок про ёлочку, глядя блестящими глазками в глаза старика-волшебника и задыхаясь от волнения на длинных окончаниях. Дед Мороз Мишу похвалил за стих и старания в течение всего года, рассказал ему, как мчался на оленях, чтоб успеть поздравить всех детей с Новым годом, правда Снегурочка? У Снегурочки, видимо, нервы были послабее, и она с трудом улыбалась, но старательно кивнула. Вот тебе подарок от нас, Миша, сказал Дед Мороз и вытащил из своего мешка какую-то игрушку (никто потом так и не смог вспомнить, какую именно), протянув её малышу. Миша растеряно захлопал глазами и, потянув было руки навстречу, резко убрал их за спину, не отрывая взгляда от глаз Деда Мороза.

— Что такое, малыш? — спросил Дед Мороз.
— Я не просил игрушек, — тихо и было слышно, что волнуясь, ответил Миша, — я просил, папу чтоб ты мне вернул.

И заплакал. В плаче этом не было капризных ноток, или истерики, или злости — он просто стоял, держал руки за спиной, смотрел в глаза Деду Морозу, а слёзы текли по щекам двумя ручьями, за слезами некрасиво запузырились сопли. Первой не выдержала Снегурочка, потом Лена выскочила в ванную, а потом и жёны Васи с Геной, не то чтобы в голос и картинно, а как-то тихо и спокойно заревели.

— Что за шум, а драки нет? — оттолкнув Снегурочку дверью, домой ворвался Коля.

В прихожей сразу отчётливо завоняло горелым: у Коли не было левой брови, вся скула отчётливо желтела проходящим синяком, он смешно свистел на буквах «ч» и «ш» по причине отсутствия клыка и резца слева, но довольно улыбался.

Первым опомнился Миша. С криком «Спасибо, дедушка!» он бросился папе на шею, на крик ребёнка из ванной выглянула Лена и через миг уже тихо плакала на левом Колином погоне.

— О, тут нормально у вас, в смысле у меня, — из-под Миши и Лены глуховато говорил Коля, — что тут, думаю, мои, скучают же, а тут на тебе: и стол, и снежинки на окнах, и друзья, и Дед Мороз!
— Ты скажи, что там у вас, а то мне ещё половину семей обходить, — Дед Мороз взял Колю под локоть.
— Да нормально всё у нас, ну погорели, ну там я вон бровь спалил, да зубы выбил, кто легче, кто тяжелее, но живы все, нам сказали про телеграмму, кто придумал эту секретность, а? Правда?
— Ух ты, ёпта, хорошо-то как! — и Дед Мороз властно указал Васе и Гене бровями в сторону кухни.

На кухне он плюхнулся на табуретку, снял нарядную красную шапку в звёздах и мишуре, обнажив под ней самую что ни на есть лысину в венчике седоватых волос, и сделался каким-то нелепым существом: от бровей и выше обычным мужиком, а ниже — сказочным персонажем.

— Наливайте! — махнул он рукой Васе с Геной. — Теперь можно и даже нужно! В пизду такой праздник, как сегодня, не могу, ноги не несут. А что делать, надо же, да? Ну дети же, а тут пацанёнок заплакал и я… ну, бля, хоть в окно сигай, что, хуёвый волшебник из меня, думаю, а тут на тебе и не хуёвый, получается. Что за барство? В стакан налей — нафиг мне стопка твоя, что я — барышня?

Хлопнули по стакану — Дед Мороз пил жадно, как воду, глотая кадыком и запрокинув голову. От закуски отказался, показал — наливай ещё. Зашла Снегурочка в слезах:

— Мне налейте.
— Так ты же не пьёшь?
— А я и не буду пить. Я буду собирать пробки.
— Душу свою затыкать?
— Именно. Давайте, ребята, с Новым годом вас!

Хлопнули ещё.

— О, смотрите, — Снегурочка показала в окно, — опять снег пошёл. Красиво, да?
— А меня тошнит уже от снега, — буркнул Дед Мороз, глядя на улицу. — Вот всё думаю, сходить в госпиталь и спросить у врачей, не бывает ли аллергии на снег, а то отчего я, как в окно выгляну, снег увижу, так каждый раз сдерживаюсь, чтоб не вырвало. Как думаете, комиссуют по аллергии на снег? Нет? И я так думаю, вот и не иду. Ну давайте по третьей, да мы пойдём.
— Э, дедушка! В руках себя держи, я тебя носить потом не буду!
— Да теперь можно, внученька, теперь-то ребята домой вернулись — кому мы нужны особо? Теперь там и так праздник взаправдашний, а не вот это вот вся вата и мандарины. Давай — наливай.

В кухню заскочил Коля, уже без шинели и в домашних тапочках.

— Ребята! Ребята, какие же вы молодцы, а? Я с корабля бягу — валасы назад, тут же думаю, что, мои, а я им икру несу, шоколад, вина бутылку, а тут на тебе! Ребята, я всё отдам! Нам обещали на днях пайковые выдать, я всё…
— Я не поэт, Коля, — перебил его Вася,— но я скажу стихами…
— Ты так смешно свистишь на буквах «ч», «с» и «ша», — перебил Васю Гена.
— Ага! — согласился Коля. — И это я приноровился уже, а сначала вообще форменный цирк был. Командир сказал, что если бы он раньше знал, то сам мне зубы выбил вместо того огнетушителя — так я ему настроение поднимаю!
— Что там было-то у вас?
— Да жопа была, давайте потом? Было, да прошло — не хочу сейчас об этом! Не, ребята, пить пока не буду, со своими посидим, потом уже, ладно?

Заглянула жена Гены:

— Геннадий, на выход,! И Василия с собой прихватите.
— Да вы что, ребята? Куда? Давайте у нас, вы как так, а?
— Вы посидите, а мы позже зайдём, у нас тут есть ещё дела, да Гена?
— Да? А, дааа!

У подъезда распрощались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Постояли, думая, куда податься.

— Беременная Лена. Тест у неё Коле в подарок приготовлен положительный. В фольге и со шнурком, всё как положено, — объяснила Генина жена. — Так чего мы там будем мельтешить, дело интимное. Пойдём к нам, посидим пока, ну или к вам, а потом уже к ним зайдём, после курантов, когда Коля в себя придёт. Гена, что ты делаешь, скажи на милость?

Гена стоял запрокинув голову и открыв рот.

— Снежинки ловлю, — объяснил он компании, — вот почему они падают прямо, а вокруг моего рта сворачивают?
— Потому, что ты лошара, — объяснил Вася, — лошара ми кантара! Смотри, как надо, салага!

И Вася, ловко маневрируя, словил несколько снежинок ртом.

— Спорим, я больше словлю?
— Спорим! Девчонки, считайте!
— Да ну вас, дурачьё! Ну какое же дурачьё, а?

После того, как Гена победил со счётом сорок семь на сорок пять, они двинулись на площадь, а потом посидеть у кого-нибудь, не то у Гены, не то у Васи, но, впрочем, какая разница? И если бы Коля вместо того, чтоб кружить на руках Лену и Мишу по очереди (он морщился от треснутого ребра, но тихонько, чтоб никто не видел), смотрел в окно, то он увидел бы, как друзья исчезают, укутываясь крупными снежинками, которые падали уже сплошной стеной и почти не кружились, а мягко стелились под ноги. И становилось сказочно красиво и пахло чудом.

Я иногда думаю, что учёные врут, что снежинки состоят всего лишь из двух атомов водорода и одного атома кислорода — где-то в их составе есть какой-то магический ингредиент, ведь откуда-то берётся это ощущение в воздухе, а откуда тогда? Да и чудеса случаются иногда, хотя, в общем и целом, жизнь не сказка, конечно.
Legal Alien