Навигатор для скульпторов настроения | 🤗 | материал INSense | SEEGURD.COM

Если вы хотите чтобы жизнь вам улыбалась, подарите ей сначала своё хорошее настроение
Б. Спиноза —

Как рождается настроение

От чего зависит наше настроение? От материального уюта и комфорта, от впечатлений и надежд. Именно это лежит в основе хорошего расположения духа. Если надежды на будущее отрицательны или впечатлениям не хватает позитива, нас захватывает облако негатива, очень быстро разрастающегося при малейшем дуновении ветерка. Материальный комфорт, хоть и не составляет смысл жизни, но организму он тоже нравится — он любит быть сытым и находится в тепле.

Материальный достаток не в наших силах (команды сайта), а вот надежды на будущее — в зоне наших возможностей, хотя это может показаться и не так на первый взгляд. Впечатления не требуют комментариев — это основное предназначение таких явлений, как наш сайт. Надежды на будущее основаны на возможностях, на которые накладывает ограничение окружающий мир. Точнее некоторая его часть. Но мы сейчас не будем о сложностях, и поговорим о той части, которая нам подвластна.

Что нужно для «возрождения» настроения

Призадумайтесь, уважаемый читатель, куда потечёт ручеёк вашей жажды жизни, если сложатся действительно серьезно-негативные обстоятельства? Как правило, он течёт в сторону «позитивности в малом» — что-то хорошее надо находить даже в мелочах.

А если мы представим «позитивность в малом» как маленькие шарики, имеющие значение капитала. И будем складывать их в корзинку, как деньги на банковский счет.
Этот приём простой и им пытаются воспользоваться практически все, но не у всех получается вывести жизненный тонус из «зоны забвения».

Это происходит потому, что системе жизнеобеспечения человека не хватает чего-то… Возможно одного «маленького винтика», небольшого элемента, который способен вывести ее на качественно новый уровень и работать дальше.

Если вы проведете аналогию своего существования с механическим устройством, то легко поймете о чем речь — в большинстве случаев усовершенствованию поддается любой механизм. Нужно только найти то самое колёсико, тот необходимый винтик, который перезапустит всю систему.

Алгоритм влияния на созидание настроения

Но мы не знаем алгоритмов работы системы жизнеобеспечения — большая её часть за границей наших знаний. Но не беда — один алгоритм нам известен точно — каждый живой организм включён в общую систему Жизни, а в ней постоянно идет движение и оно приходит к каждому. Остаётся только понять, куда направляет этот вектор.

Для этого важно сложиться двум условиям — интенсивность влияния от системы Жизни должно быть в зоне чувствительности, а сущность и содержание влияния должно быть понятным. А понятным оно будет, если известно для человека. Всё, что не известно, ощущается в виде состояний, означающих просто комфорт или дискомфорт.

И чтобы они означали что-то конструктивное необходимо им добавить смысл (это результат знания, понимания), придать им форму (человек не способен оперировать обезличенной информацией, только облечённой в какую-либо форму), и сплести с художественностью и музыкальностью.

Всё культурное наследие цивилизации убедительно доказывает, что музыка и красота — два ведущих атрибута жизни людей. И не потому, что оба привлекательны, а потому что они — коды жизни человечества.

В архитектурных стилях, свойственных каждому народу, в символической форме записывается его история. Сами люди далеко не всегда задумываются над этим — как и почему складывается тот или иной стиль их жизни и обстановки жизненных пространств. Но окружающее нас материальное пространство весьма оригинально, аналитично, и уникально в своих проявлениях и именно таким образом оно «записывает код» жизни людей.

Код жизни — это информация о ней, хранящаяся в глубинах материи, недосягаемых для нас бесконечно мелких миров. И ее материализация и опредмечивание принимает иногда весьма неожиданные формы. И, зная закономерности отображения информации в наш крупный предметный мир, можно легко научиться управлять жизненными процессами.

И главными в этом процессе будут смысл, форма и музыкальность — именно они способны придавать исходному направляющему вектору движения, приходящего из окружающей нас живой жизни, понятные для нас очертания и наполненность. Интенсивность движения от системы жизни всегда и у всех — одна условная единица!

Вопрос только в индивидуальной чувствительности, но хотя бы 40% из неё воспринимают все без исключения! Повысить чувствительность возможно (и не сложно), но об этом в другом «Измерении» нашего сайта — Сайт-«Тренажёр Благополучия и Процветания». А сейчас пройдем в «Мастерскую Созидания Настроения»:

ДАЛЕЕ: «Мастерская Созидания Настроения | 🧚🏻‍♀️»

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ

Симорон: весёлая «магия» для исполнения желаний

МЫСЛИ И ТЕЛО 🐬 | Как мышление влияет на ваше здоровье

Страницы: 1 2

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ

статьи

Как освободиться из ментальной тюрьмы? | ✨

Если вы не умеете наблюдать за собственными мыслями — вы в ловушке собственного ума. Вы связаны по рукам и ногам своими мыслями. И такова реальность миллионов людей на планете: они настолько отождествили себя со своим внутренним диалогом, что уже не знают о себе и о мире ничего иного… © НА ОСНОВЕ ЛЕКЦИЙ ЭКХАРДА ТОЛЛЕ: — Что стоит

— ПЕРЕЙТИ —

📝 | №1703

…так он постепенно узнавал манеру Диона слушать исповеди, характер его утешительных увещаний, характер его деятельных вмешательств, характер его наказаний и советов. Редко позволял он себе задавать вопросы, как то случилось, когда однажды мимоходом к ним заглянул один учёный или мудрец.

У этого человека, как явствовало из его рассказов, были друзья среди магов и звездочётов; устроив привал, он час или два просидел у двух стариков-схимников вежливым и словоохотливым гостем, ведя долгие, учёные и прекрасные речи о небесных светилах и о том пути через все хоромы зодиака, который от начала до конца века вселенной должен пройти вместе со своими богами человек. Он говорил об Адаме, первом человеке, и об его тождестве с Иисусом, Распятым, называл спасение через него, Иисуса, путем Адама от древа познания к древу жизни, а райского змия — стражем священного первоистока, темной бездны, из ночных вод которой вышли все облики, все люди и боги. Дион внимательно слушал этого человека, чья сирийская речь была полна греческих вкраплений, и Иосиф удивлялся, даже негодовал, видя, что он не отвергает и не клянёт этот языческий вздор, что умные монологи всезнающего паломника как бы даже забавляют Диона и вызывают у него интерес, ибо он не только увлечённо слушал, но часто даже улыбался и кивал в ответ на какие-нибудь слова гостя, словно они ему нравились.

Когда этот человек ушел, Иосиф с запальчивостью и чуть ли не с упреком спросил:

— Как объяснить, что ты так терпеливо слушал ересь этого нечестивого язычника? Да, ты слушал ее, как мне показалось, не просто с терпением, но прямо-таки с интересом и удовольствием. Почему ты не возразил ему? Почему не попытался опровергнуть этого человека, изобличить его и обратить к вере в нашего Господа?

Дион покачал головой, сидевшей на тонкой морщинистой шее, и отвечал:

— Я не опровергал его, потому что это не принесло бы никакой пользы, вернее, потому что я и не мог бы опровергнуть его. В речах, умозаключениях, в знании мифологии и звёзд этот человек, несомненно, гораздо сильнее меня, я с ним не справился бы. А кроме того, сын мой, это не моё и не твоё дело — выступать против веры того или иного человека с утверждением, что верит он в ложь и галиматью. Я слушал этого умного человека, признаюсь, не без удовольствия, от тебя это не ускользнуло. Мне доставляло удовольствие слушать его, потому что он превосходно говорил и много чего знал, но прежде всего потому, что он напомнил мне мою молодость, ибо в молодости я много занимался такими же изысканиями. Сведения из мифологии, по поводу которых так мило болтал этот путник, вовсе не вздор. Это представления и аллегории веры, которая нам уже не нужна, потому что мы обрели веру в Иисуса, единственного Спасителя. Но для тех, кто еще не нашел нашей веры, кто, быть может, вообще не способен найти её, их вера, уходящая корнями в древнюю мудрость предков, по праву достопочтенна. Спору нет, дорогой, наша вера другая, совершенно другая. Но если наша вера не нуждается в учении о небесных светилах, зонах, изначальных водах, праматерях мира и прочих аллегориях, то это отнюдь не значит, что те учения сами по себе ошибочны, ложны и вздорны.

— Но ведь наша вера, — воскликнул Иосиф, — лучше, ведь Иисус умер за всех людей; значит, те, кто знает его, должны бороться с этими устаревшими учениями и заменять их новым, верным!

— Мы давно так и сделали, ты и я и многие другие, — спокойно сказал Дион. — Мы верующие, потому что мы прониклись верой, то есть силой Спасителя и его спасительной смерти. А те, другие, мифоведы и богословы зодиака и древних учений, не прониклись этой силой, ещё нет, и нам не дано заставить их проникнуться ею. Разве ты не заметил, Иосиф, как славно болтал, до чего ловко играл своими символами этот мифовед, как приятна была ему эта игра, как покойно и гармонично живется ему с его мудростью символов и аллегорий? Так вот, это признак того, что он не угнетён никаким тяжким страданием, что он доволен, что ему хорошо. А тем, кому хорошо, мы сказать ничего не можем. Чтобы человек пожелал спасения и спасительной веры, чтобы он перестал радоваться мудрости и гармонии своих мыслей и взял на себя великую смелость поверить в чудо спасения, для этого надо сперва, чтобы ему пришлось плохо, очень плохо, чтобы он изведал горечь и отчаяние, оказался в безвыходном положении. Нет, Иосиф, пусть этот учёный язычник пребывает в своем благополучии, пусть наслаждается своей мудростью, своим умом и своим красноречием! Может быть, завтра, может быть, через год, через десять лет он узнает такое горе, которое ничего не оставит от его искусства и его мудрости, может быть, убьют его любимую жену или его единственного сына, или он заболеет и впадёт в нищету; если мы тогда встретим его снова, то позаботимся о нём и расскажем ему, как попытались мы справиться со своей бедой. И если он тогда спросит нас: «Почему вы не сказали мне этого ни вчера, ни десять лет назад?» — мы ответим: «Тогда тебе было ещё недостаточно плохо».

Он нахмурился и помолчал. Затем, словно уйдя в воспоминания и замечтавшись, прибавил:

— Я сам когда-то с большим удовольствием играл дедовской мудростью, и, даже когда я был уже на пути креста, богословские рассуждения ещё доставляли мне радость, хотя, впрочем, и достаточно огорчений. Чаще всего я размышлял о сотворении мира и о том, что по окончании труда творения всё должно было бы, в сущности, пойти хорошо, ибо сказано: «И увидел Бог всё, что он создал, и вот, хорошо весьма». В действительности же хорошо и совершенно было это лишь один миг, в миг рая, а уже в следующий миг в совершенство вкрались вина и проклятие. Ибо Адам поел от дерева, есть от которого ему было запрещено. И вот иные учители говорили: Бог, сотворивший мир, а с ним Адама и дерево познания, — это не единственный и не высочайший бог, а лишь часть его, лишь низший бог, демиург, а творение нехорошо, оно ему не удалось и на то время, что стоит мир, проклято, оно было отдано во власть зла, пока он сам, единый бог-дух, не решил покончить через своего сына с веком проклятия. С тех пор — так учили они, и так думал и я — началось отмирание демиурга и его творения, и мир постепенно отмирает и увядает, пока не придёт новый век и не станет ни творения, ни мироздания, ни плоти, ни жадности, ни греха, ни плотского зачатия, рождения, умирания, а возникнет совершенный, духовный, спасённый мир, свободный от проклятия Адама, от вечного проклятия и бича вожделения, зачатия, рождения, смерти. Вину за нынешние беды мира мы возлагали больше на демиурга, чем на первого человека, полагая, что демиургу, если бы он действительно был самим Богом, ничего не стоило бы сотворить Адама другим или избавить его от соблазна. И в итоге наших рассуждений у нас получалось два бога, бог-творец и бог-отец, и мы не боялись судить и осуждать первого. Некоторые шли даже ещё дальше и утверждали, что сотворение мира было вообще делом дьявола, а не Бога. Веря, что своим умствованием мы помогаем Спасителю и будущему веку духа, мы так и продолжали выдумывать богов, мифы и судьбы мира, вести диспуты и заниматься богословием; и вот однажды на меня напала лихорадка, я совсем разболелся и в бреду не переставал спорить с демиургом, вёл войны, проливал кровь, был во власти всё более ужасных видений и страхов, а в ночь самого сильного жара вообразил, что должен убить собственную мать, чтобы отменить свое плотское рождение. В этом бреду дьявол травил меня всеми своими псами. Однако я выздоровел и, к разочарованию прежних моих друзей, вернулся к жизни тупым, молчаливым и скучным человеком, который вскоре вновь обрёл телесные силы, но не вкус к философствованию. Ибо в дни и ночи выздоровления, когда те отвратительные бредовые видения ушли и я почти всё время спал, я каждый миг бодрствования чувствовал рядом с собой Спасителя, чувствовал, как входит в меня исходящая из него сила, и, когда я выздоровел, мне стало грустно, оттого что я уже не мог ощутить его близости. Но вместо неё я ощутил великую тоску по этой близости, и тут обнаружилось вот что: как только я начинал опять слушать их диспуты, я чувствовал, что эта тоска — а она была тогда самым дорогим моим достоянием — исчезает, уходит в мысли и слова, как вода в песок. Короче, дорогой мой, пришел конец моему умствованию и богословствованию. С тех пор я принадлежу к простодушным. Но тем, кто смыслит в философии и мифологии, кто умеет играть в игры, в которых когда-то пробовал свои силы и я, — тем я не хочу мешать и смотреть на них свысока не хочу. Если я когда-то смирился с тем, что демиург и бог-дух, что творение и спасение в их непостижимой слитности и одновременности остались для меня неразрешенными загадками, то я должен смириться и с тем, что не могу сделать философов верующими. Это не входит в мои обязанности.

Однажды, после того как кто-то признался на исповеди в убийстве и прелюбодеянии, Дион сказал своему помощнику:

— Убийство и прелюбодеяние — это звучит очень страшно и сильно, и это правда довольно скверно, что говорить. Но знаешь, Иосиф, на самом деле эти миряне вообще не настоящие грешники. Каждый раз, когда я пытаюсь представить себя на месте кого-нибудь из них, они мне кажутся настоящими детьми. Они не порядочны, не добры, не благородны, они корыстны, жадны, высокомерны, злы, спору нет, но, по сути, они невинны совершенно так же, как дети.

— Однако, — сказал Иосиф, — ты часто весьма сурово с них спрашиваешь и живописуешь им адские муки.

— Именно поэтому. Они дети, и, когда у них бывают угрызения совести и они приходят исповедоваться, им хочется, чтобы их принимали всерьёз и всерьёз отчитывали. Таково по крайней мере моё мнение. Ты-то ведь поступал иначе, ты не бранился, не наказывал, не накладывал епитимий, а был приветлив и на прощанье просто по-братски целовал исповедовавшегося. Не стану порицать это, но я бы так не смог.

— Хорошо, — сказал Иосиф, помедлив. — Но скажи, почему же со мною, когда я тогда тебе исповедался, ты обошелся не так, как с другими, а молча поцеловал меня и не сказал ни слова в укор?

Дион Пугиль направил на него проницательный взгляд.

— Разве я поступил неправильно? — спросил он.

— Я не говорю, что это было неправильно. Это было, конечно, правильно, иначе та исповедь не оказала бы на меня такого благотворного действия.

— Ну и довольствуйся этим. К тому же я наложил на тебя тогда строгую и долгую кару, хоть и без слов. Я взял тебя с собой, обращался с тобой как со слугой и заставил тебя вернуться к обязанностям, от которых ты хотел уйти.

Он отвернулся, он не любил долгих разговоров. Но Иосиф на этот раз не отступился.

— Ты знал тогда наперёд, что я послушаюсь тебя, я обещал это ещё до исповеди и ещё не зная тебя. Нет, скажи мне: действительно ли только по этой причине ты поступил со мной так?

Дион сделал несколько шагов взад и вперед, остановился перед ним, положил руку ему на плечо и сказал:

— Миряне — это дети, сын мой. А святые — те не приходят к нам исповедоваться. Мы же, ты, я и подобные нам, схимники, искатели и отшельники, — мы не дети и не невинны, и нас никакими взбучками не исправишь. Настоящие грешники — это мы, мы, знающие и думающие, мы, вкусившие от древа познания, и нам не пристало обращаться друг с другом как с детьми, которых посекут-посекут да и отпустят побегать. Мы ведь после исповеди и покаяния не можем убежать назад в детский мир, где справляют праздники, обделывают дела, а при случае и убивают друг друга, грех для нас — не короткий, дурной сон, от которого можно отделаться исповедью и жертвой; мы пребываем в нём, мы никогда не бываем невинны, мы всё время грешники, мы постоянно пребываем в грехе и в огне нашей совести и знаем, что нам никогда не искупить своей великой вины, разве что после нашей кончины Бог помилует нас и простит. Вот почему, Иосиф, я не могу читать проповеди и определять епитимьи тебе и себе. Мы отягощены не тем или иным промахом или преступлением, а всегда самой изначальной виной; поэтому любой из нас может только заверить другого в своей осведомленности и братской любви, но не исцелить его карой. Разве ты не знал этого? Иосиф тихо ответил:

– Так оно и есть. Я знал это.

– Так не будем разглагольствовать, — коротко сказал старик и повернулся к лежавшему перед его хижиной камню, на котором он привык молиться…
отрывок из «Игры в бисер» Германа Гессе