«Успехология любви»Николая Курдюмова в ePub — c юмором и очень легко про типичные проблемы в отношениях. Сожалел, что не попалась на глаза лет в 18-20…
УПРАВЛЯЕМАЯ РЕАЛЬНОСТЬ | главный инструмент — наше состояние!
Мы видим вокруг отдельные предметы. А мозг видит в них команды для тела и сценарии будущего. Мозг — природный компьютер, который умеет «волшебничать»: предсказывать и создавать события. Хорошая новость: в этой магии мы можем участвовать и влиять на результат.
Как включиться?
Нужна синхронность внешнего и внутреннего. Нашим действиям важно не противоречить командам мозга. Наше внутреннее состояние действительно звучит в унисон со всем тем, что нас окружает, важно слышать Себя.
Главный инструмент для этого — наши состояния. Большинство из них нам подвластны, и их несложно распознать (психологам виват!) 😜.
Путь от информации к материи
В основе всего лежит информация. Это первичный строительный материал Вселенной. Мир состоит из информационных слоёв, которые превращаются в материю разной плотности, форму и движение.
Если понять этот путь от информации до конкретной вещи или события, можно вывести алгоритм. А зная алгоритм — получать данные о прошлом или будущем и находить способы их узнать.
Почему техника «слышит» реальность?
Электрические приборы чувствительны к информации о материальном мире. Всё потому, что электромагнитное поле влияет на движение электронов, а на само поле действует «мир информации». Поэтому в определённых условиях генератор случайных чисел может довольно точно описывать реальность.
Это похоже на старинные гадания на картах или книге, открытой наугад. Играйте! 🔮 Подробнее….
Кнопки ниже — кликабельны. По нажатию — появляется соответствующее всплывающее окно. Его содержимое различается на каждой страничке и при обновлении текущей… Играйте! 🙂
Каждая форма обладает тенью: у звука есть отзвук, у света — отсвет. И так же все, что мы видим, слышим или ощущаем, создает в нас целый ряд отпечатков. Однако, чтобы ощутить в звучании призвуки, отзвуки требуется музыкантское ухо. Как необходим глаз художника, чтобы узнать форму по ее тени, как нужен острый взгляд для различения степени преломления света, так, чтобы видеть насквозь все, что ни есть в жизни, требуется душа видящего. В сердце каждой души есть видящий глаз, однако установка большинства людей удерживает этот их взгляд опущенным к земле, вместо того, чтобы дать ему подняться кверху. Обычно люди имеют тенденцию видеть поверхность вещей. Неверно, что средний человек не может видеть дальше. Просто он не думает, что есть что-то дальше и не дает себе труда увидеть то, что там есть. Многие обладают достаточными умственными способностями, чтобы воспринимать все, что скрыто позади явлений, но первейшим фактором, ограничивающим их видение, является узкий кругозор их интересов. Они недостаточно заинтересованы в вещах, о которых не знают и в которые не верят, чтобы беспокоиться о них. Они были бы рады обладать интуицией, если бы это было легко достижимо. Мыслить способны многие, но они не желают взять на себя заботу думать.
Для того чтобы воспринимать, необходимы две вещи: первая — открытость, другая — усилие, совершаемое в данном направлении. Когда человек созерцает что бы то ни было, его ум должен быть свободен от всего, что может этому мешать; это и есть открытость. Необходимо также добиться с помощью концентрации ума способности фокусировать его на определенном предмете. Следующее, что важно, это испытывать достаточный интерес к тому, с чем мы приходим в соприкосновение и о чем имеем желание узнать, такой, чтобы быть способным проникнуть под поверхность и обнаружить, что скрывается за ней.
Раскрытие той ясности видения, которая дается внутренним зрением, является самой важной вещью в жизни человека. Любая эмоция заслоняет внутреннее зрение, подобно облакам, скрывающим солнце. Именно поэтому умнейшие и опытнейшие люди в момент страсти совершают поступки, которые они никогда бы не совершили при иных обстоятельствах. Ум теряет свойственный ему ритм под воздействием эмоций; это расстраивает ритм тела, сбивая человека с толку и делая его неспособным ясно видеть обстоятельства.
Вот, почему мудрецы стараются сохранять спокойствие любой ценой. Ежедневно и ежечасно мирская жизнь несет обстоятельства, нарушающие этот покой, составляющий тайну внутреннего видения. Малейший звук или беспокойство, внутреннее или внешнее, могут расстроить состояние человека, всем своим существом старающегося сохранять соответствующий цели ритм. Вот, почему мудрецы избирали уединение вдали от мира. Но лучшим способом сохранения покоя является удерживание контроля воли над своим ритмом. С его помощью можно оградить свой покой среди величайших жизненных треволнений. Человек по природе стремится к миру и только в нем одном обретает удовлетворение; но часто он ищет его на ложном пути, и тогда, вместо того, чтобы производить мир, он вносит в жизнь еще больше борьбы. Секрет мира заключается в силе воли. Вместо сопротивления силам, которые создают дисгармонию и разрушают его жизнь, человек просто встает твердо лицом к ним. И тогда он может достичь того покоя, который наиболее необходим для обретения глубокого внутреннего прозрения в суть жизни.
Человек сделан из атомов, собранных вокруг способности мыслить — из физических и умственных атомов, образующих его тело и ум. Сила, которая объединила их, которая контролирует их и использует наилучшим образом, есть сила воли. Когда эта сила отсутствует, и тело, и ум распадаются на части под влиянием любого разрушающего покой действия, возникающего откуда угодно. В этом состоит скрытая причина любых болезней и слабостей. Каждая жизненная ошибка, неудача или разочарование имеют эту же, скрытую позади них причину — недостаток контроля, недостаток устойчивости и силы противостоять враждебным влияниям, приходящим изнутри и извне.
В терминах веданты жизнь может быть уподоблена морю, где непрерывно вздымаются и ниспадают волны. Величайший урок, который человек постигает, урок, более всего помогающий ему в сохранении дающего внутреннее видение покоя, состоит в том, чтобы стать способным по своей воле уподобляться отливу и приливу: когда необходим отлив — стать им; когда — прилив — быть таким, как он; когда нужно — выражать; когда нужно — воспринимать…
Внутреннее зрение можно уподобить смотрению в увеличительное стекло. На далекое расстояние глазу открывается широкий кругозор; если же вы находитесь близко от предмета, ваш кругозор сужен. Однако при таком узком кругозоре вещи видны более отчетливо: вы можете рассмотреть их детали; когда же ваш кругозор широк, вы не видите детали вещей, зато тогда схватываете их общий вид. Этот же закон можно отнести и внутреннему видению: когда мы смотрим на отдельного человека, мы схватываем впечатление от его индивидуального характера; когда же мы глядим на некое собрание, то получаем общее ощущение всей совокупности его настроений.
Сердце — увеличительное стекло души, а глаза — сердца. И, подобно тому, как, когда мы смотрим через очки, видят глаза, а не очки, так и, когда вы смотрите посредством глаз и сердца, видит душа. Глаза не имеют силы видеть, у них есть лишь сила помогать видеть душе. В моменты, когда душа отсутствует, глаза не видят. Но и сердце — это всего лишь линза, помогающая воспринимать и чувствовать то, что мы видим. Само по себе сердце не видит: видит душа.
Говорят, что существует такая вещь как третий глаз, который, собственно, и обладает способностью видеть. Да, это так. Иногда этот третий глаз видит через наши два глаза, и тогда наши обычные глаза видят вещи более отчетливо. С помощью третьего глаза наши глаза могут проникать сквозь стену физического существования, видеть, что творится в умах людей, что стоит за их словами, и еще многое. Когда человек начинает видеть, первое, что происходит — оказывается, что все видимое его глазам имеет более глубокое значение, большую значительность, нежели ему виделось прежде. Каждое движение, каждый жест, каждая форма, черта, голос, слова, выражения, атмосфера — все становится выразительным и свидетельствующим о природе и характере личности. Не зная этой тайны, многие стремятся изучать физиогномику или френологию, графологию и хиромантию. Но в сравнении с ясновидением, все эти науки ограничены. Они имеют смысл, однако, в сравнении с данным человеку внутренним видением, они выглядят не слишком значительными. Кроме того, «чтению» характера не учатся: его открывают в себе. Это — чувство, пробуждающееся внезапно. Нет нужды обучаться ему — человек уже знает это.
Таков один род внутреннего видения, но существует и другой — видение сути событий. Будь то бизнес, любые иные профессии, жизненные обстоятельства или положение в обществе — если внутреннее видение прочищено, вы схватываете суть ситуации. Ибо что делает жизнь трудной, так это недостаток знания. Вы можете встретиться с небольшой проблемой, но если вы не знаете, что это такое, она может стать для вас наитяжелейшей, наихудшей из всех проблем, потому что вы не понимаете, в чем дело. Вы можете анализировать проблему, продумывать ее без конца, но без внутреннего видения она так и останется для вас головоломкой. Именно его развитие и дает возможность ясно видеть суть событий, обстоятельств и жизненных проблем.
Способность видеть нуждается в направлении. К примеру, чтобы взглянуть вправо или влево, вперед или назад, необходимо придать глазам соответствующее направление. Придание направления есть работа воли. За двадцать четыре часа дня и ночи человек лишь пять, или, может быть, пятнадцать минут видит то, на что указывает его воля; в остальное время он видит автоматически. Другими словами, раз ваши глаза открыты, ваше сердце подвергается воздействию всего, что вы можете увидеть, и вы, сами того не зная, хватаетесь за различные вещи, привлекшие ваши глаза и ум. Все, что вы видите в течение дня и ночи, не есть то, что вы хотели бы видеть, но то, что вынуждает вас видеть окружающая вас жизнь. Вот почему мыслители и мудрецы Востока в древности накидывали покрывало на голову: чтобы не видеть никого и ничего и быть в состоянии контролировать свой взгляд. Суфии прошлого держали голову покрытой по много лет, и через это развивали такие силы, что могли взглядом пронизать скалы и горы. И достигалось это только лишь контролем над взглядом. Йоги во все века работали не только над своим умом, но и над своими глазами, добиваясь такой стабильности взгляда, чтобы можно было направлять его на все, что бы они ни желали испытать или внутрь чего проникнуть.
Не так давно в Хайдарабаде жил один мюрид, склонный к интеллектуальным занятиям и любивший поговорить. Его учитель был заинтересован его интеллектуальными изысканиями и поощрял его говорить, хотя обычно на Востоке учение в присутствии учителя хранит молчание. Но как-то раз учитель был в состоянии духовного восхищения, а ученик, как обычно, хотел спорить и дискутировать, что в тот момент было неприемлемо для учителя. И тот произнес по-персидски: «Хамуш», — что означает молчание. И ученик замолчал. Он пошел домой, но и там оставался безмолвным. И с тех пор никто не слышал его голоса ни в доме, ни вне его. Никогда и нигде он не произнес больше ни слова. Годы проходили, но человек хранил молчание, и настало время, когда его безмолвие заговорило громко. Его безмолвные мысли проявлялись, его безмолвные желания исполнялись, его безмолвный взгляд мог исцелять и воодушевлять. Его безмолвие стало живым. Произносимые им вслух прежде слова — именно они и лишали его жизни все это время. Как только его губы сомкнулись, безмолвие ожило в нем. Его присутствие стало живым. Жители Хайдарабада называли его Шейх Хамуш — властелин безмолвия, или безмолвный владыка.
Говоря это, я имею в виду, что глазами обладают все, однако, чтобы заставить их жить, требуется длительное время. Ибо глаза видят так далеко, как могут, и не дальше, и только сердце, связанное с глазами, способно заглянуть дальше. Если же через них смотрит душа, она способна видеть еще дальше.
Совершенно иной вопрос, как добиться сфокусированности взгляда. Если вы желаете увидеть луну, вам надо смотреть на небо, а не на землю? Если же вы хотите видеть небо, вы должны изменить направление взгляда. В наши дни на Западе, где число учеников, рьяно ищущих истину, велико, многие из них совершают одну и ту же ошибку: имея целью то, что можно увидеть лишь внутри, они желают искать его вовне. Тем не менее, это естественная наклонность: человек ищет вовне все, в чем бы у него ни была нужда, и, естественно, там же он ищет и достигаемого внутри.
Как же можно смотреть внутрь и что мы увидим там? Во-первых, «внутрь» означает не только то, что внутри, но и то, что вовне тела. Это можно понять в сравнении со светом лампы: свет находится внутри шара, но и снаружи тоже. Так и душа пребывает и внутри, и вовне. И таков же ум: он не ограничен внутренним пространством тела. Иными словами, сердце больше, чем тело, а душа еще больше. И в то же время, душа согласована с сердцем, а сердце — с телом. Это величайший из феноменов, однако, его едва ли можно объяснить словами. Существуют интуитивные центры, и для того, чтобы заглянуть в эти центры, необходимо повернуть глаза назад, внутрь. Тогда те же самые глаза, что умеют смотреть вовне, оказываются способными глядеть внутрь.
Когда человек овладевают этим способом видеть, страдание, удовольствие, радость, печаль каждого, кто ему встречается, проявляются в его собственном сердце. Он действительно видит их. Он видит их даже более ясно, чем если бы он видел глазами. Таков язык сердца. Глазам он не известен.
Кроме того, если сердце человека ожило, его опыту становится доступен иной мир. Ибо то, что обычно испытывает человек в своей повседневной жизни, есть всего лишь доступное восприятию органов чувств — и ничего более. Но когда он начинает испытывать тонкие ощущения сердца, он начинает жить в ином мире, хотя и продолжает ходить по той же земле и оставаться под тем же солнцем. Поэтому не удивляйтесь, если встретите существа, живущие в другом мире, в то время как они ходят по нашей земле. Это столь же естественно, как то, что существует нечто, чему место в сердце человека, а не только на земле. Люди Востока называют такие существа сахиб-идиль, что означает: правящий ум.
Если же человек проникает еще глубже во внутреннее пространство, он обретает жизнь в душе, и для него становятся естественными вдохновение, интуиция, видение, откровение. Душа начинает сознавать тогда свое владение. Это то царство, о котором в Библии сказано: «Взыщите прежде Царства Божия». Тогда сама душа начинает видеть. И человек обретает возможность заглянуть еще дальше. Что позволяет ему достичь данной ступени — это путь медитации под руководством истинного учителя.
Первое, что необходимо сделать на данном пути — необходимо обрести контроль над взглядом. Следующее: научиться контролировать чувства. И третье: достичь контроля над сознанием. Если эти три качества достигнуты, человек начинает смотреть во внутреннее пространство. Смотрение во внутреннее пространство чрезвычайно помогает ему смотреть вовне. Рассматривающий внутреннее пространство обнаруживает, что все, что внутри, проявляет себя вовне. Тогда та сила, что «заряжает» сердце и глаза, также начинает проявлять себя вовне. Его ВЗГЛЯД становится проницательным, а его воздействие — целительным, умиротворяющим, возвышающим и животворящим.
В тот год не было первого снега. Тот, который неожиданно повалил в октябре, был слишком ранним даже для первого, и все с уверенностью рассуждали, что он точно растает и не ляжет. Доводы были разные, но один стальнее другого: личный опыт, народные приметы (даже тех народов, у которых снега отродясь не бывало) и желание отсрочить зиму придавали уверенности этим рассуждениям: первый снег тает всегда. Но снег никого не слушал, а может, и слушал, да просто (как я и предположил) не был первым. Он падал и падал… Сначала таял в жирной грязи дорог, на оставшихся жёлтых листьях и лип к подошвам, потом покрыл всё трусливым тоненьким слоем и продолжил падать. Исчезли дороги, а после, укатанные машинами, стали неожиданно ровными и гладкими. Не то что летом. Исчезла тропа в сопках и долго ждала смельчаков, которые первыми пойдут по ней и пробьют дорогу в базу. Она всё ждала, а снег всё падал и падал, и пока только серые будни водили по ней за собой чёрные ночи.
В тех краях зима больше всего похожа на сказку: народа там живёт мало, ни фабрик, ни заводов — вообще минимум цивилизации, и снег лежит почти везде нетронутым и ярко-белым, накрывая себя поверху глухой тишиной. Именно из-за этой тишины и хочется зимой впадать в спячку; это весной или осенью тянет непременно куда-то бежать и срочно что-то делать, а зимой чем меньше движений, тем гармоничнее на фоне природы себя чувствуешь, — лёг, укутался, чай рядом поставил и всё — до мая меня не трогайте, будьте так любезны.
Когда снега навалило столько, что скрылись деревья и кусты, а брошенные машины в посёлке начали служить детям горками для катания на санках, стало очевидно даже самым упёртым консерваторам, что он уже точно не сойдёт и народные приметы в этот раз не сработали, и все смирились с неизбежностью. А с неизбежностью больше ничего сделать и нельзя.
— Вот поди ж ты, — бурчал второй в цепочке смельчаков, топчущих тропу, зам, — законы природы и то сбои дают! — Не то что твои постановления пленумов, да? — оборачивался к нему старпом (всегда шёл первым — как определял тропу, никто понять не мог), — они-то нас никогда не подведут! Ой, что это я! Это же раньше было, а теперь-то их отменили за ненадобностью! Как жить? Как жить? Того и гляди небеса рухнут! — И кто уже удивится? — Боги? — Даёшь ты! Один был — дедушка Ленин — и того свергли, а прочие давно уж померли. Как тебя к самостоятельному управлению кораблём допустили без знания основ мироздания? — Так меня же допускали его уничтожать, а не постигать! Разные вещи же. А так да, повезло, что ни одного попа в приёмной комиссии не было, успел я проскочить, видишь, пока духовность возрождать не начали. — Думаешь, начнут? — Поспорим?
Остальная цепочка шла молча: на вершинах сопок снег, подчищаемый ветром, едва доходил до колена, но в низинах кое-где брели и по пояс. Старпому-то было нипочём, зам тоже из породы старых коней, а молодёжь дышала тяжело — особенно те, которые участвовали в мероприятии впервые.
— Ха! Вот она — Нерпичья! — крякнул зам, когда с вершины последней сопки открылся вид на дорогу к пирсам и сами пирсы с пока чёрными, как бельма, лодками на общем белоснежном фоне.
— Всё, — старпом резко выдохнул и остановился, — не могу больше! — Да ладно, — тронул его за плечо зам, — не так всё плохо, чего ты? Выкарабкаемся как-нибудь, ну могло же быть и хуже, понимаешь? Война могла быть, разруха, американцы кругом. И тебя всё равно командиром назначат, ну чего ты, ну потерпи, ты же умный, ты же монстр в вопросах боевой подготовки!
Старпом распахнул полы шинели и ковырялся внутри, слегка притопывая:
— Да не о том я, чего ты меня баюкаешь? Не могу больше терпеть в себе чай! Надо срочно привязать коня. Думал, дотерплю до парохода, ан нет. Отвернитесь там, э! Старпом писать будет! — Это вы кому? — удивился управленец (третий в цепочке). — Нам или женщинам в штабе кричите? Мы-то, можно подумать, не видели там чего или, можно ещё подумать, там есть у Вас чем нас удивить! — Так, блядь! — взялся за дело зам. — Разговорчики в строю! Кому сказано отвернуться! Рассуждают они! Распустились! — Пусть только это, в бок коня привязывает, а не на тропу! — Да без вас капитан второго ранга не разберётся, как ему поссать! А! — Без нас-то, может, и разберётся, а нам по его разбору ходить потом не больно-то и охота! — Ну что вы, наговорились? — старпом оправлялся. — Я уж всё. Или подождать, пока вы драку не затеете?
Зам сдвинул шапку на затылок, от прилипших ко лбу волос повалил пар.
— Какую драку? Мы же офицеры! — Ну офицерскую, значит. Повыхватываете шпаги и ну на снег кровью полоскать! Вот бы я посмотрел! — Но нет. Двигай давай, посмотрун.
Вниз скатились быстро. На дороге, почищенной каким-то заезжим трактором (своего в дивизии не было), долго и не спеша отряхивались, высыпали, держась друг за друга, снег из ботиноки курили.
— Ну вот, — старпом снял шапку, — вечером обратно пройдём, и готова тропа! Молодцы мы, да? — Молодцовее и не бывает! — поддержал его зам. — О, командарм наш из штаба идёт!
Командир шёл медленно, о чём-то задумавшись, смотрел себе под ноги (понуро, — подумал бы незнакомый человек, но мы же не незнакомцы — так думать не станем) и совсем как-то по-детски мило махал портфелем, и особенно умилительно это смотрелась не из-за возраста, а из-за его крупной фигуры. На самом деле, он был довольно молод, чуть за сорок, но командирская служба быстро старит мужчин. Тех, которых не сживает со света вовсе. Увидев своих офицеров, явно обрадовался и ускорился.
— Товарищи офицеры (был и один мичман, но отчего бы не сделать ему приятно, видимо, решил командир), — командир жал всем по очереди руки, — что, решили сегодня здесь игнорировать суточный план, не заходя на корабль? — Отнюдь! — засмеялся старпом. — Физподготовка у меня в плане! Вот и отработали ходьбу по пересечённой местности! — А! То-то я смотрю, вы заснеженные, а баб снежных вокруг и не видно! Где, думаю, извалялись? — Плохо Вы о нас, тащ командир думаете! Уж мы-то всегда найдём, в чём изваляться! — И баб? — Заметьте, тащ командир, не я это предложил!
К кораблю пошли не торопясь: впереди командир со старпомом и замом, а остальные — чуть сзади, для соблюдения необходимой почтительности. Командир почтительность тоже ценил и, рассказывая о каких-то штабных делах старпому с замом, периодически оборачивался, чтоб и задним было его хорошо слыхать. Хотя задним мало интереса было до штабных дел, что их касается — и так доведут. Спустившись от второго КПП к судоремонтному заводу, они постепенно скрывались из нашего вида; почти и не различить уже было — люди там идут или стая чёрных воронов, которая устала лететь и пошла по своим делам пешком. Да и снег. Сначала редко и не спеша, а потом всё гуще и гуще, он опять пошёл.
Всегда, когда снег уже улёгся, но не успел ещё стать рыхлым и тяжёлым, в воздухе витает какое-то ожидание. Ждут чего-то все, даже те, кто утверждают, что не ждут уже ничего: кто Нового года с чудесами, кто весны, которая и сама по себе — чудо, а кто и просто пенсии. Но одно дело, когда снег укладывается к концу ноября — началу декабря, а совсем ведь другое, когда в раннем октябре. Сколько можно носить в себе лёгкое невесомое ожидание без видимого срока его исполнения и не упустить его в грустное разочарование, что вот, опять всё как всегда? И не было же в этом году повода, который отличал бы его от прошлого, позапрошлого или будет отличать от будущего, но откуда-то берётся это ощущение ожидания чего-то непременно светлого. Может, из снега?
Проскочил ноябрь, декабрь перевалил уже далеко за свою середину и по ощущениям тех, для кого эта зима была первой в Заполярье, Новый год уже прошёл, а нет — всё ещё висел и уже почти на носу. Странное ощущение — я его ещё помню.
Тропа снегом уже не зарастала — раз протоптанная, она всегда стояла всю зиму: цепочки людей в обе стороны не кончались.
— Ну что, Вася, ходил ли ты вчера к Лене? — спрашивал один спецтрюмный в спину другого, топая за ним по тропе. — Ходил, Гена, ходил.
Они были одноклассниками и дружили ещё с училища, а потом так повезло, что и на службу вместе устроились.
— Ну и как там она? — Как там она. Жопа вообще. Как тень стала, смотрит вроде на тебя, а вроде как и внутрь, рассеянная, глаза опухшие, руки трясутся. Полы там помыл вчера, снежинок на окна наклеил, велел держаться и верить в лучшее. Надеяться. Потом и моя с работы подгребла, сидели там с ней на кухне и делали вид, что разговаривают о посторонних вещах. Странная это штука, надежда, да, Вася? — Жизнь вообще странная штука, вот что я тебе скажу, Гена. — Это понятно, но вот смотри, без надежды, оно всё проще выходило бы, разве нет? Хорошо — значит хорошо, плохо — значит плохо, и приспосабливайся к этому плохо, учись жить в нём прямо сейчас, а то сидишь, сопли распускаешь — надеешься. К чему всё это? Потом же всё-равно приспосабливаться. Я думаю, знаешь что, Вася, что Надежду эту самую Пандора из ящика своего выпустила. Ну там, представь, крышку приоткрыла, а хитрюга эта аккурат сверху и сидела, на всех несчастьях верхом, и раз — выпрыгнула к нам. Пандора-то передумала потом, чего это, мол, я людишек-то, а поздно: вот она, Надежда, с нами уже живёт и по свету шастает. — Ну нас с тобой забыли спросить, когда эту надежду придумывали. И Пандору. — Забыли, а могли бы! Уж мы-то насоветовали бы, как оно лучше сделать. Что там Миша? — А Миша вчера подрался в садике, потому что они спорили, чей папка погиб, а чей домой вернётся, и там шкет какой-то утверждал, что его папка из штурманов и наверняка жив, а вот Мишкин, механик, точно погиб. Ну и помутузили друг друга. Воспитательница в шоке, молоденькая какая-то, в этом году только приехала, примите меры, говорит Лене и той, второй маме, а те детей в охапку, да по домам — плакать, чтоб никто не видел. О, глянь, — командир. Товарищ командир! Товарищ командир! Подождите нас!!!
Оба бегом понеслись с сопки вниз, проваливаясь местами в снег и даже пару раз упав в мягкие сугробы, но не обращая на это внимания — спешили. Командир стоял и ждал — знал, чего бегут.
— Здра желаем! Ну что Вы — узнали чего?
Третий их друг, Коля, возвращался (или не возвращался) на аварийной подводной лодке из соседней дивизии. Она давно должна была закончить поход и к 25 декабря вернуться, но потерпела аварию (пожар — было в сухом донесении) и её сейчас практически без хода тащили в базу. «Есть пострадавшие, остальной экипаж чувствует себя нормально», — было в том же донесении. И всё, молчание. Что такое «пострадавший» для сухого языка военно-морских донесений, никто толком объяснить не мог. Ломали руки, ноги, обжигались, переохлаждались, травмировали головы, но пострадавшими от этого не считались в достаточной степени, чтоб беспокоить этим штабы — это, если исходить из общего опыта. Вот сиди и гадай, как они там пострадали, а уж фамилий тем более было не добиться: не положено.
— Привет, ребята. Да ничего толком — связь есть, но про погибших не говорят. Сами-то знают наверняка, но не говорят. Семью проведываете его? — Да, я вчера ходил, а сегодня Гена сходит. — Держится? — С трудом. — Сын его как? — Да маленький он совсем ещё, уверен, что плохого не бывает. Письмо Деду Морозу написал, чтоб папку ему к Новому году домой вернул. Я, говорит, хорошим мальчиком весь год был, маму слушался, кашу ел и молоко с пенкой пил — Дед Мороз меня послушает. — Дед Мороз, блядь, совсем не лишний в такой ситуации. Пригодился бы. Вы на Новый год собираетесь? — Собираемся, но она не пойдёт никуда, сами к ним пойдём, наши жёны наготовят заранее, если будет из чего, и будем с ними встречать. Ну дети хоть поиграются, хули, праздник же. — Правильно. Это правильно — молодцы вы. Вы знаете что, там в корабельной кассе есть деньги ещё, скажите помощнику, что я велел вам их отдать, хер с ней с этой бумагой, канцелярщиной и картриджами, сделайте там нормально всё: мандаринов накупите, конфет. Детям чтоб хоть бы. — Да не надо, тащ командир… — Я спрашивал тебя, надо или не надо? Я как сказал — так берёте и делаете. Надо будет вас спросить — я спрошу. Что за неуместное стеснение? Зачем его демонстрировать в самых неподходящих местах? Верхний! Помощника мне вызови!
Пока Вася с Геной курили на срезе пирса, командир отдавал помощнику указания и тыкал в их сторону пальцем. Потом грозил пальцем помощнику и показывал им кулак, помощник утвердительно кивал головой и строго смотрел на спецтрюмных, а в конце, нелепо даже для такой ситуации, отдал командиру честь:
— Есть, тащ командир! Лично проконтролирую! Оба ко мне! (добавил уже в сторону офицеров).
Офицеры в ответ показали ему ещё довольно жирные бычки, вопросительно пожали плечами и сделали вот так бровями; помощник понимающе кивнул, но строго смотреть не перестал — любил это дело. Дождавшись Васю с Геной, строго-настрого проинструктировал их по поводу того, в каких пропорциях следует потратить корабельные деньги на новогодний стол, какие корабельные деньги — уточнили Вася с Геной, а те, ответил помощник, которые вы получите у меня ровно через один час и двадцать минут, а сейчас я пойду наскребать их по сусекам и попрошу без опозданий, потому что я не механик и мне бока отлёживать некогда в отличие от.
Денег было и правда не так много, чтоб принципиально упираться их брать. Вася с Геной отнесли их своим жёнам, а потом ещё удивлялись, как это из таких сравнительно небольших денег можно накупить вот эту вот всю сравнительно большую кучу, а жёны отвечали, что это им не гайки крутить — тут соображать уметь нужно и, пока резали, заправляли и готовили, неловко радовались наступающему празднику — это всегда неловко, когда у тебя всё хорошо, а у друга твоего не пойми как, и поделать ты ничего с этим не можешь. И надежда эта ещё. Сбивает с толку.
Лена их не ждала — заранее не предупреждали, чтоб не упиралась и не отнекивалась, а пришли сюрпризом, но Мишка искренне обрадовался, хотя как ещё можно радоваться в пять лет? Пока накрывали стол, Лена сидела потухшая и смотрела в окно, в процессе подготовки участие принимала мало и больше из остатков вежливости, которые отчаяние в ней ещё не потушило, дети весело играли, и только им и было по-настоящему весело.
К двадцати трём часам уселись за стол — должен был прийти Дед Мороз, которого снарядила дивизия для поздравления семей задержавшегося экипажа, но провожать старый год Лена отказалась наотрез, как будто это могло на что-то повлиять, но кто мы такие, чтоб рассуждать об этом, не чувствуя того, что чувствовала тогда она?
Дед Мороз пришёл нарядный и абсолютно трезвый. Миша без запинки прочитал стишок про ёлочку, глядя блестящими глазками в глаза старика-волшебника и задыхаясь от волнения на длинных окончаниях. Дед Мороз Мишу похвалил за стих и старания в течение всего года, рассказал ему, как мчался на оленях, чтоб успеть поздравить всех детей с Новым годом, правда Снегурочка? У Снегурочки, видимо, нервы были послабее, и она с трудом улыбалась, но старательно кивнула. Вот тебе подарок от нас, Миша, сказал Дед Мороз и вытащил из своего мешка какую-то игрушку (никто потом так и не смог вспомнить, какую именно), протянув её малышу. Миша растеряно захлопал глазами и, потянув было руки навстречу, резко убрал их за спину, не отрывая взгляда от глаз Деда Мороза.
— Что такое, малыш? — спросил Дед Мороз. — Я не просил игрушек, — тихо и было слышно, что волнуясь, ответил Миша, — я просил, папу чтоб ты мне вернул.
И заплакал. В плаче этом не было капризных ноток, или истерики, или злости — он просто стоял, держал руки за спиной, смотрел в глаза Деду Морозу, а слёзы текли по щекам двумя ручьями, за слезами некрасиво запузырились сопли. Первой не выдержала Снегурочка, потом Лена выскочила в ванную, а потом и жёны Васи с Геной, не то чтобы в голос и картинно, а как-то тихо и спокойно заревели.
— Что за шум, а драки нет? — оттолкнув Снегурочку дверью, домой ворвался Коля.
В прихожей сразу отчётливо завоняло горелым: у Коли не было левой брови, вся скула отчётливо желтела проходящим синяком, он смешно свистел на буквах «ч» и «ш» по причине отсутствия клыка и резца слева, но довольно улыбался.
Первым опомнился Миша. С криком «Спасибо, дедушка!» он бросился папе на шею, на крик ребёнка из ванной выглянула Лена и через миг уже тихо плакала на левом Колином погоне.
— О, тут нормально у вас, в смысле у меня, — из-под Миши и Лены глуховато говорил Коля, — что тут, думаю, мои, скучают же, а тут на тебе: и стол, и снежинки на окнах, и друзья, и Дед Мороз! — Ты скажи, что там у вас, а то мне ещё половину семей обходить, — Дед Мороз взял Колю под локоть. — Да нормально всё у нас, ну погорели, ну там я вон бровь спалил, да зубы выбил, кто легче, кто тяжелее, но живы все, нам сказали про телеграмму, кто придумал эту секретность, а? Правда? — Ух ты, ёпта, хорошо-то как! — и Дед Мороз властно указал Васе и Гене бровями в сторону кухни.
На кухне он плюхнулся на табуретку, снял нарядную красную шапку в звёздах и мишуре, обнажив под ней самую что ни на есть лысину в венчике седоватых волос, и сделался каким-то нелепым существом: от бровей и выше обычным мужиком, а ниже — сказочным персонажем.
— Наливайте! — махнул он рукой Васе с Геной. — Теперь можно и даже нужно! В пизду такой праздник, как сегодня, не могу, ноги не несут. А что делать, надо же, да? Ну дети же, а тут пацанёнок заплакал и я… ну, бля, хоть в окно сигай, что, хуёвый волшебник из меня, думаю, а тут на тебе и не хуёвый, получается. Что за барство? В стакан налей — нафиг мне стопка твоя, что я — барышня?
Хлопнули по стакану — Дед Мороз пил жадно, как воду, глотая кадыком и запрокинув голову. От закуски отказался, показал — наливай ещё. Зашла Снегурочка в слезах:
— Мне налейте. — Так ты же не пьёшь? — А я и не буду пить. Я буду собирать пробки. — Душу свою затыкать? — Именно. Давайте, ребята, с Новым годом вас!
Хлопнули ещё.
— О, смотрите, — Снегурочка показала в окно, — опять снег пошёл. Красиво, да? — А меня тошнит уже от снега, — буркнул Дед Мороз, глядя на улицу. — Вот всё думаю, сходить в госпиталь и спросить у врачей, не бывает ли аллергии на снег, а то отчего я, как в окно выгляну, снег увижу, так каждый раз сдерживаюсь, чтоб не вырвало. Как думаете, комиссуют по аллергии на снег? Нет? И я так думаю, вот и не иду. Ну давайте по третьей, да мы пойдём. — Э, дедушка! В руках себя держи, я тебя носить потом не буду! — Да теперь можно, внученька, теперь-то ребята домой вернулись — кому мы нужны особо? Теперь там и так праздник взаправдашний, а не вот это вот вся вата и мандарины. Давай — наливай.
В кухню заскочил Коля, уже без шинели и в домашних тапочках.
— Ребята! Ребята, какие же вы молодцы, а? Я с корабля бягу — валасы назад, тут же думаю, что, мои, а я им икру несу, шоколад, вина бутылку, а тут на тебе! Ребята, я всё отдам! Нам обещали на днях пайковые выдать, я всё… — Я не поэт, Коля, — перебил его Вася,— но я скажу стихами… — Ты так смешно свистишь на буквах «ч», «с» и «ша», — перебил Васю Гена. — Ага! — согласился Коля. — И это я приноровился уже, а сначала вообще форменный цирк был. Командир сказал, что если бы он раньше знал, то сам мне зубы выбил вместо того огнетушителя — так я ему настроение поднимаю! — Что там было-то у вас? — Да жопа была, давайте потом? Было, да прошло — не хочу сейчас об этом! Не, ребята, пить пока не буду, со своими посидим, потом уже, ладно?
Заглянула жена Гены:
— Геннадий, на выход,! И Василия с собой прихватите. — Да вы что, ребята? Куда? Давайте у нас, вы как так, а? — Вы посидите, а мы позже зайдём, у нас тут есть ещё дела, да Гена? — Да? А, дааа!
У подъезда распрощались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Постояли, думая, куда податься.
— Беременная Лена. Тест у неё Коле в подарок приготовлен положительный. В фольге и со шнурком, всё как положено, — объяснила Генина жена. — Так чего мы там будем мельтешить, дело интимное. Пойдём к нам, посидим пока, ну или к вам, а потом уже к ним зайдём, после курантов, когда Коля в себя придёт. Гена, что ты делаешь, скажи на милость?
Гена стоял запрокинув голову и открыв рот.
— Снежинки ловлю, — объяснил он компании, — вот почему они падают прямо, а вокруг моего рта сворачивают? — Потому, что ты лошара, — объяснил Вася, — лошара ми кантара! Смотри, как надо, салага!
И Вася, ловко маневрируя, словил несколько снежинок ртом.
— Спорим, я больше словлю? — Спорим! Девчонки, считайте! — Да ну вас, дурачьё! Ну какое же дурачьё, а?
После того, как Гена победил со счётом сорок семь на сорок пять, они двинулись на площадь, а потом посидеть у кого-нибудь, не то у Гены, не то у Васи, но, впрочем, какая разница? И если бы Коля вместо того, чтоб кружить на руках Лену и Мишу по очереди (он морщился от треснутого ребра, но тихонько, чтоб никто не видел), смотрел в окно, то он увидел бы, как друзья исчезают, укутываясь крупными снежинками, которые падали уже сплошной стеной и почти не кружились, а мягко стелились под ноги. И становилось сказочно красиво и пахло чудом.
Я иногда думаю, что учёные врут, что снежинки состоят всего лишь из двух атомов водорода и одного атома кислорода — где-то в их составе есть какой-то магический ингредиент, ведь откуда-то берётся это ощущение в воздухе, а откуда тогда? Да и чудеса случаются иногда, хотя, в общем и целом, жизнь не сказка, конечно.
Станьте более пробуждёнными, и вы станете более живыми. А жизнь есть Бог, никакого другого Бога нет. Поэтому Будда говорит о жизни и осознанности. Жизнь составляет цель, осознанность — методологию — технику, чтобы её достичь.
